Главная         Об авторе         Статьи         Книги         На досуге   

 

Вступление: лексикон и метод


…еда и житье считается более понятным
занятием, чем мышление и постижение
посредством понятия.
Гегель. Наука логики

В обыденной жизни мы постоянно сталкиваемся с выражениями “сила любви”, “сила духа”, “сила жизни”. Никого эти слова не смущают, все друг друга хорошо понимают. Но достаточно задать простой вопрос: а что такое любовь, или жизнь, или дух, и у каждого найдется свой ответ, который будет отличаться от всех остальных. Это касается не только “простых” людей, но и людей, которых принято считать интеллектуалами (писатели, ученые). Я как-то прочитал книгу одного философа, где он собрал определения любви наиболее известных деятелей науки и культуры, из которых так и не стало понятно, что же это такое. Та же самая ситуация со словами “жизнь”, “дух”, “сила”.
Сила станет героем данного исследования, хотя тут же может возникнуть вопрос: какая сила? Сила как мощь, или сила как насилие? Или сила как власть? Не будем торопиться. Пока я просто употребляю слово – сила.

Поскольку я пишу эту работу для русского и англоязычного читателя, у меня сразу возникает проблема перевода. Как, например, на русский язык перевести встречающееся у Ньютона в его знаменитых “Математических началах” словосочетание “powers of forces”? Силы сил? Или неоднократно мне встречавшееся “strengths of forces”? Раз употреблены различные слова, значит за ними стоят различные явления. Например, в русском и английском переводе гегелевской “Науки логики” в одном месте немецкое слово Gewalt перевели как мощь и power, хотя слово Gewalt означает насилие. Произошло серьезное искажение мысли Гегеля.

Не меньше проблем с переводом этого слова из работ греческих философов. Я напомню, что в греческом языке, например у Аристотеля, встречаются слова dynamis, energia и entelechia. На русский язык первое слово переводится как возможность, на английский – power. Энергию и энтелехию на русский язык переводят как действительность и деятельность, а последнюю иногда и как силу. На английский и то, и другое передается словами то как force, то как power. Проблема заключается в том, что сами греческие авторы вкладывали разное содержание в эти слова. Поэтому в каждом конкретном случае при цитировании, скажем Аристотеля, приходится оговаривать значение слова.

С латинским языком немного проще; в нем употребляется в основном два слова для обозначения силы: potentia и vis. Первая – пассивная сила, вторая – активная. Но на английский они опять же переводятся то как force, то как power; vis же нередко оставляют в первозданном виде, а иногда как vis vivae (живая сила).

Наибольшие проблемы возникают именно с английским языком, в котором слово сила получила наибольшее развитие, размножившись в force, power, might, strength, violence и authority. Между прочим именно это многообразие привело к путанице в общественных науках и особенно по дисциплине международные отношения. Единственный автор, который пытался как-то разграничить их на терминологическом уровне была, как ни странно женщина, правда, Хана Арендт, к работе которой нам придется еще обращаться в соответствующем месте. Здесь же пока будет уместно дать словарные значения этих слов по Вебстеру, хотя это тоже не так просто. Например, Вебстер дает первое значение strength как “качество или состояние быть сильным”, а второе значение как “сила, которая сопротивляется силе” (power to resist force). Но, имея в виду контексты их использования, эти слова приблизительно будут означать следующее: force – сила неорганического мира, vis – сила органического мира, power – сила в обществе, might – мощь, strength – сила индивидуальная, близкая к слову твердость. Приведенная ниже таблица дает приблизительные переводы этих слов.


Хочу повторить, что это всего лишь слова, даже не термины. Слово превращаются в термин, когда ему придается определенное значение. Скажем, словом мощь обозначают множество вещей, например, мощь государства, мощь разума, мощь экономики. Если же я оговорю, что под словом мощь я подразумеваю только экономику (отсекая государство, разум и т.д.), оно тут же превращается у меня в термин с четким значением, относящимся к экономике. Это первая ступень отхода от обыденного сознания и переход к научному познанию. Хотя это еще и не наука. Научное исследование начинается тогда, когда исследователь переходит на язык понятий и категорий. В случае же, когда наука только формируется, было бы нелепо ожидать с самого начала использования понятий и категорий. Их в начальной стадии еще не существует. Процесс исследования осуществляется на базе слов, в лучшем случае терминов. Такого типа болтология характерна, например, для такой области знания, как международные отношения. Как совершенно справедливо отмечает известный психолог Лоренс Вайскранц, “Определения и четкие теоретические конструкции являются конечным продуктом, а не начальным пунктом исследования”. Если этот конечный продукт: понятия и категории сконструированы, можно считать, что некая область знания превратилась в новую науку.

Проблема со словом сила, как и словами жизнь-любовь-дух, как раз и заключается в том, что они не приобрели понятийного содержания, по крайней мере, в общественных науках. Но если вспомнить Гегеля, то “лишь в своем понятии нечто обладает действи-тельностью; поскольку же оно отлично от своего понятия, оно перестает быть действи-тельным и есть нечто ничтожное; осязаемость и чувственное вовне-себя-бытие принадлежат этой ничтожной стороне”. Другими словами, бытийной стороне жизни, но не научной. Следовательно, явления, которые стоят за названными словами, пока не понятны, малоизученны, непредсказуемы.

Парадокс состоит в том, что, несмотря на это, именно указанные слова положены в основу множества научных теорий и даже законов. Оказывается, возможно и такое. Об этом с некоторым раздражением писал Ньютон в своих “Началах”: дескать, я не в состоянии открыть феномен гравитации, поскольку гипотез не измышляю; я занимаюсь экспериментальной философией. Лаконично эту идею сформулировал физик Анри Пуанкаре: “Не важно знать, чтó такое сила, а важно знать, как ее измерить” . Если так, воз-никает вопрос: а что же измеряется?

В какой-то степени я также следовал этому правилу, формулируя законы “полюса” (мощи) и “центров силы”, не зная, что такое сила по существу. При этом возникает очень серьезная опасность: действительно ли мы измеряем силу? А вдруг нечто другое?

На интуитивном уровне все чувствуют, что сила – нечто фундаментальное. Но что?
Политологи и международники давали множество определений и в соответствующем месте они будут изложены. Но они сразу же напоминали мне удачное высказывание Ю. М. Батурина: “В науке иногда не очень ясно говорят о том, что не очень ясно себе представляют. Значительно опаснее, однако, когда ясно говорят о том, что неясно представляют”.

Ясность же можно внести только установлением иерархии языковых знаков и их значений, переводя их на научный язык, который оперирует понятиями и категориями. Известно, какое значение проблемам научного языка придавали философы, например, Кондильяк и Лейбниц. Даже простое уточнение лексикона на уровне терминов нередко проясняет суть проблем. Вывод же терминов на уровень понятий и категорий в их ие-рархической взаимосвязанности дает шанс превратить область знания в научную дисциплину.

Данная работа представляет такую попытку, причем ее методологической базой служит диалектический материализм, который сложился в XIX веке благодаря усилиям трех титанов человечества – Гегеля, Маркса и Энгельса. Применительно к данной работе, особое значение имели две великие книги: “Диалектика природы” Энгельса и “Наука логики” Гегеля. Впрочем, на Западе научная публика за редким исключением отдает предпочтение Канту, а не Гегелю. В этом есть свой резон, но не здесь его обсуждать.

Напомню, что Гегель не случайно обрушивался на математиков, претендовавших на истинность доказательств в физике, за то, что математика в принципе не в состоянии вскрыть “качественную природу моментов”. Причина проста: математика – “не философия, не исходит из понятия, и поэтому качественное, поскольку оно не почерпается с помощью лемм из опыта, находится вне ее сферы”. Иначе говоря, качество природы, ее суть может быть вскрыта только через понятия, через определения этих понятий, кото-рые есть “суть законы”.

Но даже если согласиться с тем, что без понятий и категорий невозможно познавать сущности и явления, возникает проблема отличения понятия от категории. Нередко даже у великих философов встречаются эти слова как синонимы. Например, у В. И. Ленина дается трактовка материи как категории и тут же говорится о ней же как о понятии.

Здесь мы сталкиваемся с проблемой нерасчлененного единства категории и понятия. Как пишет М.А. Булатов, “оно имеет место в текстах, в которых одновременно понимаются отношения категории к вещам, расчлененным на рубрики, и их собственное внутреннее содержание”.

Поэтому с самого начала надо определиться, что такое понятие и что такое категория. Между прочим, сам предмет является одной из философских проблем, по разному решаемой различными философами и философскими течениями.

Конечно, наиболее интересные и глубокие определения этим терминам давал сам Гегель. В своей теории познания он четко различал объективную логику: это наука о понятии самом по себе, о категориях; и субъективную логику, которая есть наука о понятии как понятии о чем-то. Далее он уточняет: “Понятие – это всеобщее, которое вместе с тем определено и остается в своем определении тем же самым целым и тем же самым всеобщим, т.е. такая определенность, в которой различные определения вещи содержатся как единство”. Естественно, диалектика Гегеля ведет его к признанию внутренней противоречивости понятия, поскольку “…вообще всякое понятие есть единство противоположных моментов, которым можно было бы, следовательно, придать форму антиномических утверждений”.

В той же работе Гегель дает определение термину категория. Он пишет: “Категория, согласно этимологии этого слова и, согласно дефиниции, данной Аристотелем, есть то, что говорится, утверждается о сущем”.

Существуют, как уже оговаривалось, другие представления на понятия и категории сообразно тем или иным философским школам или направлениям, которые достойны анализа в специальной работе. Я же хочу ограничится изложением своего понимания данных терминов, которое сводится к следующему.

Категория определяет наиболее общие свойства бытия или реальности, например, таких как материя, время и пространство. Понятия же – это моменты категорий, или форма мысли, отражающая ту или иную сторону категориального бытия. В упрощенном виде, категориями оперируют при анализе “вещи в себе”, понятиями – “вещи вовне”, т.е. в понятии предполагается п о н я т ь, познать сущность через ее проявления.

При этом надо иметь в виду, что слово категория употребляется также и в смысле систематизации, рубрикации, членения той или иной группы объектов. В таком значении дается этот термин, например, в Оксфордском философском словаре: “Категории. Наиболее фундаментальные разделения некоторых субъектов-материй”. Этот смысл легко различим. В данной же работе это слово в основном я буду употреблять именно в онтологическом значении.

Еще раз. Понятие – понимается – это область мышления в сфере субъективной реальности, в которой запечатлевается объективная реальность. Категории же внедрены в саму объективную реальность, отражают наличное бытие в мышлении.

Есть еще один важный момент: переход категории в понятие и наоборот. Категория переходит в понятие, когда от нее отсекается то, отражением чего она является, т.е. или само бытие или ее атрибуты. Происходит переход от объективной реальности к субъективной реальности, хотя и взаимосвязанной через отражение с первой, но уже имеющей и самостоятельное значение как способ мышления. Например, силу можно рассматри-вать как категорию бытия, но можно рассматривать как нечто во взаимоотношениях с другими рефлектированными явлениями, например, мощью и тогда она становится понятием.

Точно так же и понятия при добавлении к ним функций или свойств бытия могут превращаться в категории. Тем более они превращаются в категории, когда им придают функции членения и т.д.
По идее я должен был бы изложить способ познания, выбранный мной в данной работе. Их бесконечное множество и их выбор зависит от научной среды, в которой вращается тот или иной исследователь, а также от той литературы, к который исследователь тяготеет в силу своих пристрастий или тех или иных обстоятельств. В этой связи я не стал бы утверждать, что тот или иной способ исследований предпочтительней, но в силу многих причин я тяготею к тому методу исследований, который не признается большинством западных ученых, а именно, повторюсь, к диалектическому материализму. Его ядром является диалектика Гегеля, которая на гносеологическом уровне схематично выглядит следующим образом.

Обыденное сознание или рассудок, по Гегелю, исходит из раздельности содержания познания и его формы, т.е. истины и достоверности. На первой стадии познания предполагается, что материя познавания существует сама по себе вне мышления как некий готовый мир. Мышление же примыкает к этой материи как некая форма извне, наполняя ее и в ней обретая некое содержание. Отсюда следует, что Гегель рассматривал понятия как нечто субъективное, как противостоящее предмету в качестве “внешней рефлексии”. Здесь понятие, или точнее, знание о предмете противостоит этому последнему как непосредственное. Понятие только удостоверяет наличие предмета через его проявления. Истина остается пока “в себе”. Это естественно, т.к. мышление, схватывающее явления предмета, представляет собой абстрагирующий рассудок и ведет себя как обыкновенный здравый смысл, способный отражать чувственную реальность, которая как раз и сообщает ему содержательность. Но здравый смысл очень воинственен и часто выдает себя за разум, на самом деле таковым не являющимся, поскольку он низводится до познания этой чувственной реальности = субъективной истине, т.е. до познания явлений, а не природы вещей.

Вторая стадия – стадия объективизации понятия, когда оно выступает из своей субъективности, “внутренности” и погружается в предмет, становится адекватным ему. Тогда наступает истина, которая есть “соответствие мышления предмету, и для того, чтобы создать такое соответствие – ибо само по себе оно не дано как наличное, – мышление должно подчиняться предмету, сообразовываться с ним”.

Проекция этой идеи на любую тему означает, что мы, подчинившись этому предмету, обнаружили истину “для себя”. Другими словами, проявив здравый смысл, мы обнаружили неудовлетворительное состояние этого предмета. И здесь необходимо иметь в виду одну очень важную вещь. Даже если признать, что некое представление действительно адекватно отражает реальность, даже в этом случае это всего лишь изменение в образе мыслей, восприятий. “Следовательно, даже в своем отношении к предмету оно (мышление – А. Б.) не выходит из самого себя, не переходит к предмету; последний остается как вещь в себе просто чем-то потусторонним мышлению”. То есть, сознающий себя процесс определения не видоизменяет на этой стадии сам предмет (например, экономику, политику), он принадлежит исключительно мышлению. Хотя такое мышление отличается от предыдущего: произошло восхождение рассудка к разуму или отрицание разумом рассудка. Здесь наблюдается прогресс, скачок. Но остается и существенный минус. Даже видоизмененное мышление (разум) не затрагивает суть предмета; последний остается сам по себе, “пустой абстракцией”, вещью в себе . Чистейшее кантианство, если только не произойдет дальнейшего движения, т.е. пока вещи и мышление о них не будут соответствовать друг другу, мышление в своих имманентных определениях и истинная природа вещей не составит одно содержание. По Канту это вообще невозможно, т.к. у него “вещь в себе” - “пустая абстракция”. А Гегель, как подчеркивал Ленин, “требует абстракций, соответствующих вещи”, потому что, как показало движение сознания, “лишь в абсолютном знании полностью преодолевается разрыв между предметом и достоверностью самого себя, и истина стала равной этой достоверности, так же как и эта достоверность стала равной истине”.
Таким образом, на третьей стадии достигается такое единство субъективного и объективного, при котором понятие находит свое адекватное выражение. Такое взаимопроникновение противоположностей – мысли и объекта – означает раскрытие истины.

Напомню, что приближение к истине разворачивается в такой последовательности: “Рассудок определяет и твердо держится определений; разум же отрицателен и диалектичен, ибо он обращает определения рассудка в ничто; он положителен, ибо порождает всеобщее и постигает в нем особенное”. Соединение того и другого приводит к “рассудочному разуму или разумному рассудку”, что равно позитивному.

Любой знакомый с тезисами Маркса о Фейербахе обратит внимание на то, что выше воспроизведенные рассуждения Гегеля послужили основой для критики концепции познания немецкого материалиста. Главный недостаток Фейербаха, писал Маркс, заключается в том, что “предмет, действительность, чувственность берется только в форме объекта, или в форме созерцания, а не как человеческая чувственная деятельность, практика, не субъективно”. Такой подход в корне противоречит гегелевским взглядам, когда исключается деятельная сторона мышления, его слияния с предметом, мышление как предметная деятельность. Утверждение такого подхода ведет в конечном счете к отрыву мышления от предмета, теоретической деятельности от практики, в результате чего хиреет как сама мысль, так и практика. Маркс, выступая против этого, писал: “Вопрос о том обладает ли человеческое мышление предметной истинностью, – вовсе не вопрос теории, а практический вопрос. В практике должен доказать человек истинность, т.е. действительность и мощь, посюсторонность своего мышления”.

* * *

Еще раз хочу повторить. Существуют различные принципы мыслительной деятельности рассудка и разума. В обыденном сознании обычно оперируют словами, которые дают возможность описывать явления окружающего мира. К сожалению, и та область знания, которая охватывает внешнюю политику и международные отношения, где ключевой является, на мой взгляд, концепция силы, не обладает своим языком – понятийным аппаратом, довольствуясь в лучшем случае терминами. Они также не обрели понятийную определенность. В этом их уязвимость, в то же время означающую, что данная область знаний не является наукой. Внешняя политика и международные отношения как сфера исследований продолжает уповать на здравый смысл, который в лучшем случае отражает чувственно-конкретные представления рассудка. А он мыслит по принципу, как остроумно заметил Гегель, “жить и жить давать другим”, т.е. признает определения, термины как “равнодушные” друг другу без противоречий, без сопряжен-ностей. Поэтому уже давно созрела пора к этой сфере знания приобщить разум, оперирующий понятиями. Через них постигаются противоположности в их единстве, постигается положительное в отрицательном, в отрицательном положительное. Он удерживает понятия в их определенности и познает, исходя из них.

Обладает ли Сила такой абстрактной понятийной мощью в области общественной жизни и международных отношений? Попыткой ответа на этот вопрос и является дан-ное исследование, состоящее из трех частей или книг.

Первая: Диалектика силы.
Вторая: Общество: сила и прогресс.
Третья: Сила и прогресс в мировых отношений.

Как уже указывалось в Предисловии, современная политология и теория мировых отношений оказались в не в состоянии определить сущность силы. В этом нет ничего удивительного, поскольку даже физики, активно оперирующие данным словом, не понимают, что оно означает по сути. Но в природе не бывает так, чтобы существовали яв-ления в отрыве от своей сути. Чтобы ее понять, ничего не оставалось делать, как обратиться к философии, которая не могла избежать анализа столь важной категории.

Первая глава представляет взгляды философов по данной теме. Выбор имен определялся не столько их значением в истории философии, сколько их вниманием к категории силы. И хотя каждый из них внес свой вклад в анализ разбираемого явления, полностью они меня удовлетворить не могли, в результате чего мне самому пришлось определять эту категорию в соответствии с моей концепцией бытия. Мне пришлось ввести для ее обозначения новое слово – онтóбия – онтологическая сила, которая, на мой взгляд, может оказаться наиболее операбельной категорией в понимании сути силы.
Вторая глава рассматривает, каким образом эта онтобиа раскрывает себя в неорганическом мире, главным образом через призму концепций Большого взрыва и действия второго закона термодинамики. В ней важно было показать, что сила, будучи атрибутом бытия, может являть себя в иных ипостасях, например, в виде энергии или “темной материи”.

В третьей главе разбирается проявление силы в органическом мире. Эта глава важна с точки зрения разрешения проблем границ между живой и неживой природой, чтó является критерием того и другого. В ней мне пришлось поневоле втянуться в дискуссии по названной проблеме, предложив необычный вариант решения, который поставил меня в оппозицию ко всем современным течениям и направлениям.

Третья глава посвящена проблемам разума, анализу не менее спорных вопросов о том, что такое сознание и мысль. Здесь также надо было выяснить, каким образом или через какие явления выражает себя мысль в психологии. На основе сочетания философии и психологии мной представлена концепция мышления, которая привела меня к определению прогресса, качественно отличающегося от известных формулировок.

Выводы, формулировки и закономерности, связанные с онтобиа, на мой взгляд, дают методологический инструмент в анализе проявления силы в обществе и международных отношениях. Другими словами, изложенная в данной части книги концепция силы значительно облегчает прогноз общественных и международных явлений, временнáя точность которых практически будет зависеть только от наличия базы дан-ных.

Для исследования силы я обращался к широкому кругу естественнонаучной литературы (физика, биология, психология), авторами которых в основном являются современные ученые англо-американского ареала. Мне, конечно, приходилось обращаться к работам немцев и французов в переводах на русский или английский языки, когда речь шла о философии или натурфилософских концепциях и теориях XIX и начала XX века. Будучи русским (по происхождению) я не мог не использовать и работы русских ученых, хотя и в ограниченных количествах по той простой причине, что их имена, иногда даже выдающиеся, не известны западному читателю. Иными словами, их идеи не являются предметом научных дискуссий или даже простого внимания на Западе. Для этого есть определенные основания. Но не место их здесь разбирать.

Несмотря на обилие литературы, представленной в Библиографии, среди них нет ни одной книги а области натурфилософии, которая была бы посвящена непосредственно силе как таковой. В том или ином аспекте она анализировалась в более общих работах, начиная с античных философов, вплоть где-то до конца XIX века. Затем, в XX веке, ее анализ был перенесен в общественные науки, в основном как сила-power или власть. Несмотря на это, сила не превратилась ни в категорию, ни в понятие, т.е. она не стала ядром ни одной научной концепции или теории, в рамках которой можно было бы сформулировать закономерности ее функционирования или проявления. Тем не менее, существует определенный круг литературы, не очень большой в количественном отно-шении, в которой делается попытка системного анализа фундаментальных проблем че-ловеческого познания: откуда и почему явилась Вселенная, что такое жизнь, что такое человек и зачем он нужен? Среди авторов такого типа работ я хотел бы выделить следующие имена XX века и начала XXI века: В.И. Вернадский, И.С. Шкловский, Вальтер Холличер, Пьер Тейяр де Шарден, Дж. Бернал, Артур Янг, Арманд Дельсам, Роджер Пенроуз, Стивен Вайнберг. Ценность их работ заключается в том, что названные ученые прослеживают бытие от его Начала до человека, естественно, опираясь на свои научные и идеологические представления. В данном случае не имеет значения, согласен я с их представлениями или нет; для меня было важно то, как они умудрялись охватывать ши-рокий круг научных дисциплин, не теряя основной нити анализа. В XIX веке, применительно к теме моего исследования, такой работой для меня была “Диалектика природы” Энгельса, которая удивляет не только своей универсальностью охвата различных наук, но и своими прогнозами, ставшими реальностью в XX веке. Я думаю, что любые учеб-ники по естествознанию не будут отвечать своему предназначению без хотя бы краткого изложения идей и взглядов перечисленных выше ученых.

Читатель наверняка уже обратил внимание, что я часто ссылаюсь на Гегеля. Это не случайно. Какой бы идеологический ярлык не привешивали к его имени, я глубоко убежден, что без изучения его трудов невозможно полноценно размышлять на любую тему. После его двух трудов “Феноменология духа” и “Наука логики” человечество не придумала лучшего механизма для развития мышления. Мое же специфическое отношение к нему, помимо всего прочего, определяется и тем, что именно Гегель натолкнул меня на определения силы, которое приняло форму категории онтóбия.

КНИГИ

Диалектика силы